elesin

Возле книжных магазинов я блюю.
Наверное, с детства пошло, а может, с тех пор как книжным журналистом заделался. О том у нас каждая собака знает. Каждая сволочь, каждая гадина, каждая тварь, каждый пидарас, выкованный из чистой стали с головы до пят, каждая жидовская рожа без страха и упрека… Ну и хорошие люди тоже.
Но началось-то с другого. С носков Вознесенского.
Короче так. Был у меня в НГ свой шкафчик - для книжек, порножурнальчиков и пр. У всех других, кстати, тоже, но когда Кузьминична притащила диван, разбился в дребезги только мой. Долго я терпел и мыкался. Наконец решил завладеть полочкой в шкафичке, где одна принадлежала Шенкману, другая Кузьминичне, а третья... по-моему, уехавшему в Челябинск Сане Самойлову. Решил я: вряд ли Саня вернется, выкину его книжки да и положу свои порножурнальчики. Спрашиваю Кузьминичну: где, мол, тут твоя полочка?
Она мнется.
- Ну все же?
- Ну... отчасти вот та. Но я не вполне уверена.
- Как так? Мы ж специально тебе дали полочку?
- Да... но все же я не очень уверена, что она моя.
Открываем. Кузьминична, зардевшись, стоит, пыхтит. Там грязные носки.
- Вознесенского! - догадываюсь немедленно. - Он же каждый час уединяется здесь и что-то там себе переодевает, переобувает, накрашивает...
Кузьминична стыдливо кивает.
- Ну хорошо. Пусть гад Вознесенский счел твою полочку своей. Давай тогда переложим твои манатки в третью, свободную.
Кузьминична, стесняясь носков Вознесенского, не смела прикасаться к своим вещам, даже самым дорогим, мучилась, глупая. Почти как я. Открываем третью....
НОСКИ!
Но аккуратно завернутые в бумажку. Впрочем, не слишком аккуратно. Те есть по отношению к носкам, конечно, бережно, но так, чтоб все видели - носки Вознесенского.
- Видимо, он не считал данную полочку до конца своей, - рассуждаю, - и положил туда носки... деликатно. Чтобы не мешать незнакомому коллеге.
Полочку Шенкмана мы открывали в легкой панике.
Они были там! Были, но вдалеке, за книгами. За старыми. Не полезет же Шенкман за уже давно использованным старьем, видимо, воображал Вознесенский.
Странность какая. Зачем он подкладывает носки? Да еще по разному? Фетиш? Магический ритуал?
Кузьминична тоже в панике, по телефону просит у Васи Корытова «какую-нибудь книжку по психоанализу».
А тут верстальщица Лена зашла по пустяковому поводу. То ли стакан пропустить, то ли на диване поваляться. Смотрит: мы напряженные сидим, друг дружку подозреваем:
- А я… А она… А там… А фетишист… А носки… А Вознесенский…
Руками машем, глазами горим, в показаниях путаемся.
Лена и говорит:
- А вот же полочка вашего Шенкмана. Он вроде того, умирает.
- Ну как же, - говорю, - А вдруг да еще и протянет денек другой. Увезли его в 50-ю больницу. А он зовет, газет новых просит, по ебальничку по дружески настучать и все такое, как говорят врачи-реаниматологи, прочее.
- 50-я? Я там когда-то работала, еще до газеты… Хочешь короткий путь покажу от метро?
Нарисовала какие-то закорючки масонские, сплюнула как-то по блатному, велела привет передать.
Ну, я и отправился. Путь оказался неблизкий. Кружным путь-то оказался. Мало того, что я не меньше часа просто плутал, так в конце мне еще и Московский библиотечный коллектор попался. Не книжный магазин, а книжный магазин в квадрате! Полчаса выворачивало, не меньше.
Опоздал я, в результате к Шенкману часа на полтора. Поднимаюсь на девятый этаж по лестнице (лифт только для больных, но все равно в будние дни его отключают, по выходным в больнице тока нет, так он еще, сказали умные люди, и сломался).
Поднялся. Пять мужичков на корточках сидят, курят. В наколках все, зубы железные и золотые. На меня так зло поглядели, хотя отчасти и с уважением. Захожу в палату, Шенкман руками машет: выйди, мол. Ну вышел, мало ли чего, может пидоры, незнакомого мужчину неприбранными встретить стесняются, губы там красят, мошонки причесывают. Шенкман выходит, красный весь, перебинтованный с ног до головы, отовсюду трубки какие-то торчат.
- Хорошо, - говорит, - что ты на полтора позже положенного времени пришел. Причем ровно на полтора часа.
- Почему? – интригуюсь.
- А здесь, - говорит, - тех, кто опоздает меньше, чем на час обязательно грабят, бьют, а кто симпатичный (тут он сально подмигнул), тех могут и отпидарасить.
- А если больше, чем на час?
- Если меньше, чем на два часа, то ничего, а если больше – пустяки, ебнут пару раз, отберут что-нибудь ненужное и все. Потому что – неуважение к пациенту. А вот кто в промежуток попадет - те молодцы, мужики. Ну или там клевые шиксы. Или биксы. А если… ровно полтора часа – высший класс.
- Что ж ты, гад, раньше не сказал?
- Замочили бы, натурально, хотя и еврей.
- Какие, - говорю, - странности. – Что за юдофилия такая среди бандитов. Они ведь бандиты?
- Не совсем. Здесь – половина урок, половина просто алкоголиков с пустяшными заболеваниями, три абсолютно здоровых мужика, менты переодетые, ну и я – еврей из реанимации. Верховодят, конечно, урки. Они же у нас везде верховодят.… Так что здесь по утрам – развод, вечером – развод. Прогулки вокруг вон того цветочка, Вайнберг-то сидел.
- Какой в жопу Вайнберг? И, кстати, что за любовь к евреям?
- Да никакой любви. Просто профессионализм. Мне, когда в скорой ехали, сразу сказали: панкреатит и хронический алкоголизм. Я шучу: пустяки, мол, не больно. Они тоже шутят: еще как больно. В реанимации тебя первым делом отпиздят, а там уж как повезет, может, и откачивать начнут. Здесь ведь оно как (Шенкман сплюнул, совсем, как Лена верстальщица). Везут в реаниимацию. Там долго мудохают. Сутки, не меньше. Потом, если очухается и все болячки пройдут – в палату. А если нет, тогда уж фамилию спрашивают. Кто русский – тех сразу в ФСБ сдают, на секретные опыты с умирающими. А евреев иногда пробуют лечить. Врач-то здесь Вайнберг, профессионал, знает, что русский человек, когда смертельно болен – обязательно сдохнет. А вот еврей – как знать, как знать… Меня, кстати, врач, как из реанимации выписал, в морг возил. Лежит, говорит, привыкай. Выживешь-то навряд ли. Шутил.
Я заплакал, конечно. Понял: не стал бы меня лечить добрый и умный доктор Вайнберг. Сколько бы его Пирогов или другая какая антисемитская морда не уговаривали. Потому что – профессионал. Сразу видит, кто Станислав. В смысле - Нежилец.
- А почему, - спрашиваю, - мы не в палате?
- Так палата ведь – козырная. Здесь только главные урки и тяжелобольные евреи. Номер шесть. Вайнберг Чехова любит. Переебет, бывало, по хребту и ласково так: эх, каштанка. Ну и сам понимаешь – не положено фраерам, пусть даже и Евреям, при урках свои пустяки болтать.
- Что ж, вполне разумно. А мне ведь случайно повезло. Лена верстальщица такой план нарисовала, что я заблудился, а там еще коллектор библиотечный – блевал, понимаешь…
Тут с рядом бродившими угрюмо уркаганами и жавшимися по стенам тихими алкоголиками что-то дикое сделалось.
Верстальщица Лена, Верстальщица Лена, Верстальщица Лена… - эхом по коридорам. Мигом и палата шестая отворяется, оба бандита выходят, нас к себе манят..
- Ты где, мил человек, - ко мне, - работаешь?
- В НГ, газета такая, вы, наверно, не знаете…
- ЕЩЕ КАК знаем! Там же Верстальщица Лена, - с придыханием каким-то и ужасом мистическим. – Ох, она тут в 93-м, при Ельцине, лютовала, ох лютовала.
И рассказали они нам про Лену. Она же двадцать лет в тюремной больнице дознавателем была, вместе с Вайнбергом. Того перевели, ну он и Лену с собой. И уж она шухеру-то навела. Все уркаганье от Савеловской до Отрадного ее пуще смерти боялось. Но и уважали. УМЕЛА ДЕЛАТЬ КРАСИВО. И замочить, и вылечить, и все, что угодно.
- А ты, - уже к Шенкману, - что ж, сразу не сказал, где работаешь?
- Так вы и не спрашивали.
- И верно…
А за столом уже чифирок.
- Пристрастие к нему теизмом зовется, - урка деловито поясняет (ну, Вайнберг, явно Вайнберг сказал). – Как философское учение. А ты заходи. В любое время. Хоть в пять, хоть в восемь. Тебе можно. И если нужно чего – ну барахлишко, замочить кого по мелочи – не стесняйся, все сделаем бесплатно и в лучшем виде.
Ну, я пару десятков фамилий им написал наспех, еще что-то, как они говорят, по мелочи добавил. И в путь. К Верстальщице Лене. Понял я, что привет-то не Шенкману. Пошел себе потихонечку пешком, коротким путем, без блевотины.
К трезвой жизни.