elesin

Уважаемые товарищи и господа. Извините, но личных сообщений я читать не умею. Не то, что не умею, а совсем не умею. Так что пишите, в случае чего, удаленными или скрытыми комментариями.

Надо запивать рюмку хорошей водки очень плохим портвейном (смотрите, не перепутайте). И запивать не целым стаканом, а не более чем половиной (стакан всегда должен быть наполовину пуст). Но еще прекраснее вот что, запоминайте: влить в неполную кружку пива полстакана портвейна и пить получившийся коктейль Тельняшка на улице Метростроевской (ныне Остоженка) возле дома номер 37, одухотворенно и восторженно приговаривая: «За Му-му!»
Или просто «му», если доза уже вторая.
Если делать так каждый день в течение 27 лет, то, может быть, Остоженке наконец вернут ее исконное название – Восторженка (вариант: Одухотворенка).

Что самое прекрасное в мире? Борьба за освобождение человечества. Но писатели еще лучше. Звонит тут на днях один литератор. Зовет на свой очередной литературный вечер, они у него если не каждую неделю проходят, то три раза в месяц – точно. В панике ищу предлог, чтобы отказаться. Литератор называет дату. А я как раз в тот день обещал кому-то где-то в другом месте выступать. Радостно (оттого, что не пришлось обманывать) сообщаю, что не могу. В другом, дескать, месте выступаю, обещал.
- Что значит «выступаешь»? Что значит «обещал»? Не ходи! Я же тебя на свой вечер зову. На вечер, где я сам лично буду выступать. С презентацией очередной, своей новой моей, лично мною написанной книги моих поэтических стихотворений, написанных мною, которые я сочинил. А у меня книжки так редко выходят, не каждый, между прочим, месяц. А книга так вообще уникальна. Там просто абсолютно все совершенно новое, даже в новой редакции, исправлены все опечатки, которых у меня нет и быть не может. В моей новой поэтической книге стихов есть даже стихотворение, которое раньше вообще никогда нигде не публиковалось, просто совсем нигде, вот абсолютно, антологии, сам понимаешь, не в счет, и предыдущие сборники тоже…
- Извини, - говорю, - обещал.
- Да ты просто не понял. Книга-то моя! Понимаешь, там именно мои будут стихи замечательные поэзии блестящей. И вообще: тебе всего 60, а мне скоро 28 будет. Ты еще сто раз выступишь, а у меня, может, не только первое по-настоящему серьезное выступление, а скорее всего уже и последнее…
Пока он плакал, у меня занемела рука, державшая телефонную трубку.
- У тебя, - продолжились не рыдания уже, а настоящие вопли, - книжки выходят каждые 5-10 лет! И там вообще ничего нет ни обо мне, ни о моей поэзии, даже стихов моих там нет. Ни в одной твоей книжке нет моих стихов!
- Ну, когда у меня 17 лет тому назад вышла последняя книжка, мы с тобой даже знакомы не были…
- Вот! Вот именно! Еще не были, и уже тогда ты не печатал в своих многочисленных бездарных книжонках моих стихов, а я уже тогда, наверное, вовсю сочинял, да… да! Короче, записывай адрес. И не забудь напитков да закуски побольше взять, а то принесешь какой-нибудь дешевый коньяк за 10 тысяч…

А еще все люди свято убеждены, что если ты им в чем-то где-то один раз помог, то теперь ты им по гроб жизни обязан. Не они тебе что-то должны или хотя бы просто благодарны, а именно ты, и именно обязан. Помогать, везде во всем и всегда. Один раз помог – все, теперь ты их раб. Делай за них и для них вообще все.
Повторяю.
Ты им помог, сделал что-то хорошее.
А теперь ты. Им. Обязан. Именно ты, именно им, именно обязан.
И, кстати, именно все люди такие.
За редчайшим исключением.
И, разумеется, все, абсолютно все (тут уж никаких исключений), еще более свято убеждены, что вот как раз именно они и есть то самое наиредчайшее исключение. Говорят о том с гордым пафосом и сразу же требуют от тебя какую-то совершенно немыслимую, трудоемкую, очень дорогую услугу. Причем, им оно не очень-то и нужно, самим сделать намного проще, дешевле и быстрее, но что-то как-то не очень хочется. А чего напрягаться? Раб-то всегда под рукой. Бесплатный, кстати, раб, настоящих рабов рабовладельцы хотя бы кормили.

А на каждой из блатхат
Тот пархат, и тот пархат.
Где маруха, где разруха,
Здесь у нас патриархат.

Где фольксваген, где пассат,
Город Сергиев-Моссад,
Кто мычит, а кто заблеял,
Заходите в зоосад.

Заходите в город-зуд,
Всем вам, зайки, зай гезунд,
Я один в квартире русский,
Потому меня везут.

Привезли меня домой,
Говорят: копытца мой.
Вы живой? – менты спросили.
Я ментам ответил: ой.

А еще есть писатели-женщины. Они очень любят писать лирические некрологи, иногда даже с грустинкой. Примерно такие:
«Я родилась в старинном русском городе на берегу реки Нил. Под Парижем, у Лондона, где озеро Вонь-плаза. Тогда моя родная Аляска была не республикой АССР, а губернией Конго, в Мытищах. Помню, дедушка рассказывал бабушке, как в 17-м веке до нашей эры они с моим отцом нашего будущего тогда мужа и отца трех дочерей и одной сестры поразила душа ветлы.
Ах!..
Я училась в те вечера уже студенткой ресторана-кафе «Шаверма по-московски» при спецшколе работников труда. Любила теорию поэта Г. о практике. Он у нас преподавал дворником на удаленке. Но то было уже спустя годы, еще при в Советском стройконторе Мурманск-105. Или утренним рейсом, я ведь была самая молодая стюардесса нашего театра, о как я пела в балете горполиклиники Элит-плаза.6.0.
Стихами моими поэтической поэзии свободных верлибров увлекся тогда юный Толстой, учитель Надсона, знаменитого в наши сейчас дни техника-танцора, которая выше всяких похвал, о которых он ему объяснял о том, что – так я и начала сочинять. Именно по его заветам, которые расцвели всеми сортами.
Потом я уехала преподавать, весна открылась мне всей душой павших листьев.
Они летели, милые облака. Виктор, не помню имени, Николаевич В. разглядел во мне мой талант настоящей живой литературы.
Вчера он мне позвонил и сказал мне, что, кажется, умер какой-то Чмошников. Что ж!.. Прощай, окоем. Сочувствую все свои соболезнования друзьям родных близких покойного и официальным лицам, включая самого, к счастью, усопшего.
Ура!
Настоящая подлинность реальной весны труда в летящих мыслящих тросточках камышей пустынь тайги – вот наш вклад в дело росы. Билет в мою новую оранжерею пустых элитных коробочек по скидке еще дешевле, почти на минус 20 процентов. А если вы купите два билета по цене четырех, третий потом будет у вас без очереди».
Как тут не прослезиться слезой?..

Старость и в самом деле – второе детство. Особенно, если подросли дети и ведут себя как родители. А вот уж счастливым или не очень счастливым у вас получилось второе детство – ну тут как повезет.

Восемь бед – один ответ,
Девять лет, надзорзапрет.
Ты попал, казак, в засаду и впросак.
У тебя сестренки нет,
У тебя братишки нет,
Только звонко лает кошка Исаак.

У тебя культурный шок
И стиральный порошок,
Ни культуры, ни свободы, ни затей.
Ты от бабушки ушел,
Ты от дедушки ушел,
От жены еще ушел и от детей.

На четыре кулака
Обманули дурака,
Плачь, Иван-царевич, горько и рыдай.
С голубого ручейка
Начинается река,
И цунами, и комар тебя бодай.

Заметался пожар светло-синий,
Стал багдадом несчастный Нью-Йорк.
Хорошо в современной действительности,
А уж в будущей – просто восторг.
А уж в будущем будет как прошлом
Даже лучше, почти как в гробу.
Как в раю нашем пошлом и дошлом,
Где судьбу я в душе не ебу.
Да и в душе, естественно, тоже.
Где Балда и предвечный гоп-стоп,
Заметался пожар, что ж ты, боже,
Где хваленый всемирный потоп?

Если выборы настали
В извращенных США
Мы сидим в пододеяле
И волнуется душа

Если ты республиканец
Значит дайте миру шанс
А иначе ты засранец
А еще протуберанц

Если ты за демократов
Значит ты абдул един
Толерантности домкратов
Сри-победа-палестин

Значит белая наука
Злое рабство и харасс
Значит левая ты молодец
Значит левый добрый молодец

Значит выборы настали
Наступили выбора
Значит где-то там в Непале
Лишних денег до хера

Дайте Пушкину морошу
Зря ль он держит транспарант:
Все равно тебя не брошу
Дорогой товарищ транп

Ну, и т.д.