![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elesinПЕРВЫЙ
На 19 августа 1991 года пришелся мой первый вступительный экзамен в литинститут (я поступал на заочное отделение). Буквально накануне я вернулся из похода в Прилуки. Конечно, я волновался, но без особого мандража: я все еще был убит разрывом с Маруськой. Собственно, это ведь была единственная настоящая трагедия в моей жизни. Поэтому и на экзамен я пришел с ощущением относительного безразличия к жизни и в покорности судьбе (как я теперь понимаю, это наиболее продуктивное для меня состояние).
В общем, пришел я писать сочинение («этюд» ввели двумя годами позже). На крыльце стоит группа абитуриентов: сбились в круг и что-то оживленно обсуждают. Оказалось, что-то, не имеющее отношения к экзамену. «Путч! Переворот!» - эти слова мне ничего не говорили, а присоединиться к группе я постеснялся – кроме всего прочего я был самым юным абитуриентом. Наконец, нас пригласили в аудиторию, я взял тему и принялся за сочинение сочинения. Через пятнадцать минут кто-то встал и сдал свою работу. Экзаменаторы ему говорят: куда же вы, посидите еще, подумайте, времени много. А он: у меня есть дела поважнее! Следом за ним досрочно сдали свои работы еще несколько человек. Я просидел положенные полтора-два часа, чего-то написал, сдал и поехал домой. Но всеобщее возбуждение передалось мне. Дома родители вкратце объяснили суть происходящего – их симпатии однозначно были на стороне Ельцина и демократов. Папа высказывался более сдержанно, мама – более эмоционально.
На следующий день я стал названивать друзьям. «Митю можно?» «Мити нет – он у парламента» - ответила мне тетя Наташа. «Лешу можно?» «Леша уехал защищать демократию» - с гордостью в голосе сказала тетя Лариса. Моих родителей в тот день дома не было. Я позвонил другу-металлисту Антохе и предложил ему съездить в центр посмотреть, в чем там дело. Мы встретились на Пушкинской и увидели огромную толпу, движущуюся из центра по Тверской с какими-то флагами, песнями… Мы пристроились и дошли с толпой до Белого дома, где вообще творилось что-то невообразимое. Мы помогли кому-то нести противотанковый еж, сваренный из рельсов – я такие только в кино и в музее видел. Вскоре Антохе все это надоело (или у него дела были какие-то), и он меня покинул. Я подошел к Белому дому (прежде там не бывал) и углубился в толпу в надежде встретить кого-нибудь из друзей. Разумеется, я никого не нашел. Зато постоял под балконом, послушал революционные речи. В частности, призывали записываться в добровольцы – в оцепление. Я протусовался там, наверное, час, а потом с тяжелым сердцем поехал домой. И по мере удаления от эпицентра событий все меньше мне хотелось возвращаться домой. «Они же все там» - думал я о Митяе, Слоне, Питаке, Никитосе – «они мне потом будут рассказывать, а я – слушать». Да, это была банальная зависть. Я как всегда упрекал себя в слабохарактерности и нерешительности, и упрек этот был тем более невыносимым, что нормой жизни тем летом для меня было безразличие к жизни, даже с суицидальными порывами. Когда я добрался до дома, солнце клонилось к закату, по стенам в подъезде ползли тоскливые горячие блики. Я позвонил домой – никого не было. Тогда я ключом нацарапал на стене: «Я ушел к парламенту» (так это слово и вошло в мой лексикон) и снова поехал в центр. Когда я вышел на «Краснопресненской» небо уже затянули облака. Я затесался в толпу и благополучно продрейфовал до пресловутого балкона, под которым происходила запись в добровольцы. Попал в седьмую сотню. Нас поставили по левой границе площади (если смотреть с балкона), наша цепь тянулась от северо-западного угла Белого дома до соседнего владения (там что-то за забором). Я потом слышал много рассказов о повальном пьянстве среди защитников. Однако у нас никакого пьянства не было. Зато разносили бутерброды с колбасой, сигареты. Выглядело это так: двое несут за концы шерстяное одеяло, подходят к тебе и спрашивают: друг, ты куришь? В одеяле - груда пачек «Родопи». Стемнело, закапал дождик. Периодически по цепи передавались слухи: мол, путчисты отдали приказ о нашем подавлении, уже вылетели вертолеты с нервно-паралитическим газом, скоро будут распылять. Или: по Тверской к нам едут танки. Или: танки уже приехали, но перешли на нашу сторону. Что там происходило на другом конце площади, у Горбатого моста, мы, естественно, не видели. Мои ощущения были прекрасны и возвышенны. Нам роздали самодельные респираторы: кусок ваты в марле. Но предупредили, что это не поможет. Слева от меня стоял пожилой азербайджанец. Когда слухи о вертолетах с газом стали особенно активными, он начал пересказывать свою жизнь: как приехал в Москву, женился, кем работал, сколько детей. Он рассказывал все это ни к кому конкретно не обращаясь, глядя в темноту перед собой. Это произвело на меня огромное впечатление. Вообще, эйфория всеобщего единения, революционного братства, которую я испытал в ту ночь, осталась одним из самых значительных переживаний моей жизни. Вертолеты так и не прилетели, долго ли, коротко ли – начало светать. Пришли новые добровольцы, а нас отпустили по домам. Я не спеша направился к метро, сочиняя по дороге очередное стихотворение – в том году я сочинял стихи ежедневно, не позволял себе расслабляться. В сентябре я прочел это стихотворение на семинаре Ковальджи (куда мы ходили всем «Алконостом») – меня подняли на смех. Стихотворение было очень слабое, как все, что я тогда писал. Помню только рифму «утро-пудра», над которой особенно долго думал. Хреновая рифма.
ГОДОВЩИНА
В августе 92-го мне позвонили друзья и сообщили, что у Белого дома намечается грандиозное празднование славной годовщины. Отчетливо помню, как мы с Митяем, Слоном, Никитосом, Питаком идем к «Царицыно», по дороге заходим в магазин, покупаем там «Даляр», «Сахру». Настроение праздничное – лучше не бывает. Прибыли на места боевой славы. Веселье уже в разгаре. Выяснилось, что друзья стояли в ста метрах от меня – у торца здания, там, где трансформаторная будка. Там мы и расположились. Начали квасить и кувыркаться. Пели песни под гитару, пили на брудершафт из горла. Милиции было очень много, но какая-то она была странная. Допустим, подходят они к нашей тусовке и вежливо говорят: ребята, это трансформаторная будка, высокое напряжение, вы бы отошли чуть-чуть. А кто-то им: да мы тут стояли в прошлом году, ни на шаг не отступили, и сейчас типа не отступим! Другой еще что-то к этому хотел добавить, с трудом по стеночке поднялся, но не удержался и блеванул на ментовские сапоги. И менты – представьте себе - оставили нас в покое. Потом, помню, подошел ко мне незнакомый защитник, говорит: пить будешь? Я ему: конечно. Он наливает в стаканчик и говорит: чистый спирт. Я говорю: без разницы. С трудом уже говорю – дикция ослабла. Хлебнул я из стаканчика и чувствую: что-то жуткое (спирта я до того дня не пробовал). Рот обжег, но все-таки проглотил. Уже давно стемнело. Народу стало поменьше. А нас с Чипом (там еще Чип был), когда еще все были относительно трезвые, Питак пригласил ночевать к себе – на «Водный стадион». А тут я гляжу – Питака нигде не видно. Главное, что еще час назад я его видел сидящим у стеночки: голову уронил, на вопросы не отвечает. Т.е. насчет того, что он без нас уйдет, я и не беспокоился. А тут вдруг - нет его. Я – Чипу: что будем делать? А Чипу ночевать негде, и он намекает, что все-таки надо к Питаку ехать. Мы с ним обнялись, чтобы не так штормило, и пошли к метро. На последнем поезде, во втором часу ночи доехали до «Водного», как-то доползли до Кронштадтского бульвара. И вот уже поднимаемся на лифте. Тут я говорю Чипу: есть четыре варианта. Первый: Питак добрался до дома и, естественно, отрубился. Кати (мамы его) дома нет. Вероятность, что дверной звонок его разбудит, невелика. Если честно, нет такой вероятности. Второй вариант: дома Катя, а Питак не добрался. Это еще хуже. Она спросит: а где Петя? А мы? О, ужас! Третий вариант: дома нет ни Пети, ни Кати. Тоже неутешительно. В общем, нам подходит только четвертый: Петя пришел и Катя дома. Ее мы как-нибудь разбудим. С замиранием сердца жму на звонок. Через пару минут тетя Катя открывает дверь. Надо что-то говорить. Я говорю: вот мы тут заехали узнать – добрался ли Петя до дома. И тупо улыбаюсь при этом. Катя смотрит на нас ледяным взглядом и говорит: проходите. Короче, все обошлось. Наутро Питак рассказал нам удивительную историю. В какой-то момент ему показалось, что все мы уже уехали, а его забыли. Надо идти к метро. А сил нет даже встать. Я, говорит, напряг последние силы, поднялся, пошел-пошел… сел. Снова собрался, поднялся, пошел-пошел… сел. И чувствую, говорит, что никаких последних сил не хватит, чтобы дойти хотя бы до метро. А тут менты идут – три человека (они там по трое ходили). И я думаю: лучше заночую в обезьяннике, чем на площади. И кричу им: менты! Менты! Они услышали, подошли, наклонились. А им: идите на хуй, менты! Думаю, расчет точный. Ну, пнут разок-другой, но все-таки заберут. А они меня аккуратно подняли, развернули на 180% и говорят: вон, видишь там огни? Там метро. Тебе туда. И легонечко подтолкнули. Слава Богу, какой-то панк меня подобрал и взял на буксир до метро.
Вот такие чудеса были в 92-м.
ВТОРОЙ
Родители, которые были насмерть перепуганы моей выходкой в 91-м, объявили мне утром 3-го октября 93-го, когда началась вторая серия, что на этот раз я никуда не пойду. Строго-настрого. Это была пятница, и я отправился в институт на занятия (я уже перевелся на дневное). На Тверской опять было неспокойно, но учебный процесс в институте шел своим чередом. Мы с Чемодановым, как обычно, выпили пива, обсудили происходящее. Но душа моя рвалась в бой. То есть не то чтобы в 93-м или 91-м я был таким уж убежденным демократом (хотя не без убеждений). Участие в столь значительных событиях представлялось мне самодостаточным. Блажен, кто посетил сей мир и получил свою дозу адреналина. На следующий день я стал обзванивать друзей. Однако понимание нашел только у Никитоса. Наверное, Питак с Митяем (по крайней мере, Питак) к тому времени уже уехали в Штаты, а Слону в том году (опять же – если не путаю) точильным диском в кузнечной мастерской почти отрезало ногу, и мы его года два потом не видели. Один Никитос полностью разделял мои чувства и намерения; и вопреки родительской воле, я забил с ним стрелу на «Пушкинской». На этот раз мы двинулись к Моссовету. Толкотня была невообразимая. Мы дрейфовали в толпе, как говно в проруби. Никитос сосал пиво. Рядом с Долгоруким стояли автобусы. Кто-то кричал в магафон: «Мы едем закрывать «Правду»!» (в смысле – приостанавливать деятельность реакционного издания). Я говорю Никитосу: поехали, закроем «Правду». А он: да, давай, только мне поссать надо. Мы договорились, что я жду его у автобуса. Прошло минут десять – автобус завелся, появился отряд казаков с саблями и эполетами. Когда они уже почти заполнили автобус, я понял, что медлить нельзя и ринулся вслед за ними. Какой-то есаул в дверях попытался меня остановить, но я выкрикнул революционный слоган и проскочил в салон. Автобус тронулся. Нас привезли на улицу Правды. Мы вышли, встали в оцепление: казаки в полном обмундировании и где-то между ними я – с хаером почти до пояса и в хайратнике с унитазной цепочкой по периметру. Главный казак пошел внутрь с чем-то вроде ультиматума от Лужкова или от Ельцина. Простояли мы недолго – посол вернулся и объявил об успешном завершении нашей миссии. Мы снова сели в автобус, и нас повезли на Новый Арбат. Пока мы черепашьим ходом проезжали через толпу по направлению к «передовой», нам поставили задачу: сдерживать толпу, пресекать провокаторов. Мы вышли и встали цепью через Новый Арбат (т.е. цепь там, наверное, уже была – мы ее усилили). Толпа за нашими спинами была неприятная, совсем непохожая на толпу 91-го. По преимуществу она состояла из пьяных зевак, были и откровенные провокаторы. Типа: ребята, а хули они тут встали поперек, пошли вперед, разберемся, что там за хуйня. А метрах в ста перед нами стояла жиденькая цепочка ОМОНа со щитами – лицом в нашу сторону. За ними еще метров через двести тарахтели БТРы, а в небе летели трассирующие пули – было похоже на новогодний фейерверк. А вот самое яркое воспоминание того дня. Откуда ни возьмись, справа выехал старикан на велосипеде и неспешно пересек проспект между нашей цепью и цепью ОМОНа. В багажнике его велосипеда лежали овощи: капуста, морковка. На фоне трассирующих пуль он был неотразим.
ЧЕМОДАНОВ
Чемоданов тоже получил свою дозу адреналина – и в первый путч, и во второй. Но только по-чемодановски. В 91-м в день путча кто-то его поил в кафе на Арбате. И вдруг из-за соседнего столика вскочил какой-то бандюк и начал размахивать пистолетом. С большой политикой это никак не было связано – браток, как и Андрей, наверное, о путче ничего не слыхал, просто был пьян.
А в 93-м после того, как мы с Чемодановым попили пива и разошлись (см выше), он пошел со своими (мы тогда с ним были на разных курсах) в рюмочную на Герцена. Они там посидели и пошли все вместе обратно, к «Пушкинской». Но когда шли уже по Тимирязьевскому бульвару, Андрей обнаружил, что забыл свои сигареты, и снова побежал в рюмочную. (Мне кажется, что вся наша юность состояла из вот таких бессмысленных передвижений туда-обратно). Добежав до ТАССа, он решил срезать угол. Там газончик небольшой, на нем раньше ели стояли – теперь нет их. Так вот, он и ломанулся через эти ели. А ТАСС как стратегический объект в связи с событиями был взят под усиленную охрану – перед ним стояли омоновцы в масках и с автоматами. Вылетает на них из елок пьяный Чемоданов, а они - кто на колено, кто за колонну, в общем, приготовились к защите информагентства. Чемоданов говорит, что, как бежал, так и застыл на одной ноге, только плащ развевается. Нервы у омоновцев, к счастью, оказались крепкими.
Как бы то ни было, а Чемоданов два раза в жизни стоял под дулом, и оба раза во время путча.
На 19 августа 1991 года пришелся мой первый вступительный экзамен в литинститут (я поступал на заочное отделение). Буквально накануне я вернулся из похода в Прилуки. Конечно, я волновался, но без особого мандража: я все еще был убит разрывом с Маруськой. Собственно, это ведь была единственная настоящая трагедия в моей жизни. Поэтому и на экзамен я пришел с ощущением относительного безразличия к жизни и в покорности судьбе (как я теперь понимаю, это наиболее продуктивное для меня состояние).
В общем, пришел я писать сочинение («этюд» ввели двумя годами позже). На крыльце стоит группа абитуриентов: сбились в круг и что-то оживленно обсуждают. Оказалось, что-то, не имеющее отношения к экзамену. «Путч! Переворот!» - эти слова мне ничего не говорили, а присоединиться к группе я постеснялся – кроме всего прочего я был самым юным абитуриентом. Наконец, нас пригласили в аудиторию, я взял тему и принялся за сочинение сочинения. Через пятнадцать минут кто-то встал и сдал свою работу. Экзаменаторы ему говорят: куда же вы, посидите еще, подумайте, времени много. А он: у меня есть дела поважнее! Следом за ним досрочно сдали свои работы еще несколько человек. Я просидел положенные полтора-два часа, чего-то написал, сдал и поехал домой. Но всеобщее возбуждение передалось мне. Дома родители вкратце объяснили суть происходящего – их симпатии однозначно были на стороне Ельцина и демократов. Папа высказывался более сдержанно, мама – более эмоционально.
На следующий день я стал названивать друзьям. «Митю можно?» «Мити нет – он у парламента» - ответила мне тетя Наташа. «Лешу можно?» «Леша уехал защищать демократию» - с гордостью в голосе сказала тетя Лариса. Моих родителей в тот день дома не было. Я позвонил другу-металлисту Антохе и предложил ему съездить в центр посмотреть, в чем там дело. Мы встретились на Пушкинской и увидели огромную толпу, движущуюся из центра по Тверской с какими-то флагами, песнями… Мы пристроились и дошли с толпой до Белого дома, где вообще творилось что-то невообразимое. Мы помогли кому-то нести противотанковый еж, сваренный из рельсов – я такие только в кино и в музее видел. Вскоре Антохе все это надоело (или у него дела были какие-то), и он меня покинул. Я подошел к Белому дому (прежде там не бывал) и углубился в толпу в надежде встретить кого-нибудь из друзей. Разумеется, я никого не нашел. Зато постоял под балконом, послушал революционные речи. В частности, призывали записываться в добровольцы – в оцепление. Я протусовался там, наверное, час, а потом с тяжелым сердцем поехал домой. И по мере удаления от эпицентра событий все меньше мне хотелось возвращаться домой. «Они же все там» - думал я о Митяе, Слоне, Питаке, Никитосе – «они мне потом будут рассказывать, а я – слушать». Да, это была банальная зависть. Я как всегда упрекал себя в слабохарактерности и нерешительности, и упрек этот был тем более невыносимым, что нормой жизни тем летом для меня было безразличие к жизни, даже с суицидальными порывами. Когда я добрался до дома, солнце клонилось к закату, по стенам в подъезде ползли тоскливые горячие блики. Я позвонил домой – никого не было. Тогда я ключом нацарапал на стене: «Я ушел к парламенту» (так это слово и вошло в мой лексикон) и снова поехал в центр. Когда я вышел на «Краснопресненской» небо уже затянули облака. Я затесался в толпу и благополучно продрейфовал до пресловутого балкона, под которым происходила запись в добровольцы. Попал в седьмую сотню. Нас поставили по левой границе площади (если смотреть с балкона), наша цепь тянулась от северо-западного угла Белого дома до соседнего владения (там что-то за забором). Я потом слышал много рассказов о повальном пьянстве среди защитников. Однако у нас никакого пьянства не было. Зато разносили бутерброды с колбасой, сигареты. Выглядело это так: двое несут за концы шерстяное одеяло, подходят к тебе и спрашивают: друг, ты куришь? В одеяле - груда пачек «Родопи». Стемнело, закапал дождик. Периодически по цепи передавались слухи: мол, путчисты отдали приказ о нашем подавлении, уже вылетели вертолеты с нервно-паралитическим газом, скоро будут распылять. Или: по Тверской к нам едут танки. Или: танки уже приехали, но перешли на нашу сторону. Что там происходило на другом конце площади, у Горбатого моста, мы, естественно, не видели. Мои ощущения были прекрасны и возвышенны. Нам роздали самодельные респираторы: кусок ваты в марле. Но предупредили, что это не поможет. Слева от меня стоял пожилой азербайджанец. Когда слухи о вертолетах с газом стали особенно активными, он начал пересказывать свою жизнь: как приехал в Москву, женился, кем работал, сколько детей. Он рассказывал все это ни к кому конкретно не обращаясь, глядя в темноту перед собой. Это произвело на меня огромное впечатление. Вообще, эйфория всеобщего единения, революционного братства, которую я испытал в ту ночь, осталась одним из самых значительных переживаний моей жизни. Вертолеты так и не прилетели, долго ли, коротко ли – начало светать. Пришли новые добровольцы, а нас отпустили по домам. Я не спеша направился к метро, сочиняя по дороге очередное стихотворение – в том году я сочинял стихи ежедневно, не позволял себе расслабляться. В сентябре я прочел это стихотворение на семинаре Ковальджи (куда мы ходили всем «Алконостом») – меня подняли на смех. Стихотворение было очень слабое, как все, что я тогда писал. Помню только рифму «утро-пудра», над которой особенно долго думал. Хреновая рифма.
ГОДОВЩИНА
В августе 92-го мне позвонили друзья и сообщили, что у Белого дома намечается грандиозное празднование славной годовщины. Отчетливо помню, как мы с Митяем, Слоном, Никитосом, Питаком идем к «Царицыно», по дороге заходим в магазин, покупаем там «Даляр», «Сахру». Настроение праздничное – лучше не бывает. Прибыли на места боевой славы. Веселье уже в разгаре. Выяснилось, что друзья стояли в ста метрах от меня – у торца здания, там, где трансформаторная будка. Там мы и расположились. Начали квасить и кувыркаться. Пели песни под гитару, пили на брудершафт из горла. Милиции было очень много, но какая-то она была странная. Допустим, подходят они к нашей тусовке и вежливо говорят: ребята, это трансформаторная будка, высокое напряжение, вы бы отошли чуть-чуть. А кто-то им: да мы тут стояли в прошлом году, ни на шаг не отступили, и сейчас типа не отступим! Другой еще что-то к этому хотел добавить, с трудом по стеночке поднялся, но не удержался и блеванул на ментовские сапоги. И менты – представьте себе - оставили нас в покое. Потом, помню, подошел ко мне незнакомый защитник, говорит: пить будешь? Я ему: конечно. Он наливает в стаканчик и говорит: чистый спирт. Я говорю: без разницы. С трудом уже говорю – дикция ослабла. Хлебнул я из стаканчика и чувствую: что-то жуткое (спирта я до того дня не пробовал). Рот обжег, но все-таки проглотил. Уже давно стемнело. Народу стало поменьше. А нас с Чипом (там еще Чип был), когда еще все были относительно трезвые, Питак пригласил ночевать к себе – на «Водный стадион». А тут я гляжу – Питака нигде не видно. Главное, что еще час назад я его видел сидящим у стеночки: голову уронил, на вопросы не отвечает. Т.е. насчет того, что он без нас уйдет, я и не беспокоился. А тут вдруг - нет его. Я – Чипу: что будем делать? А Чипу ночевать негде, и он намекает, что все-таки надо к Питаку ехать. Мы с ним обнялись, чтобы не так штормило, и пошли к метро. На последнем поезде, во втором часу ночи доехали до «Водного», как-то доползли до Кронштадтского бульвара. И вот уже поднимаемся на лифте. Тут я говорю Чипу: есть четыре варианта. Первый: Питак добрался до дома и, естественно, отрубился. Кати (мамы его) дома нет. Вероятность, что дверной звонок его разбудит, невелика. Если честно, нет такой вероятности. Второй вариант: дома Катя, а Питак не добрался. Это еще хуже. Она спросит: а где Петя? А мы? О, ужас! Третий вариант: дома нет ни Пети, ни Кати. Тоже неутешительно. В общем, нам подходит только четвертый: Петя пришел и Катя дома. Ее мы как-нибудь разбудим. С замиранием сердца жму на звонок. Через пару минут тетя Катя открывает дверь. Надо что-то говорить. Я говорю: вот мы тут заехали узнать – добрался ли Петя до дома. И тупо улыбаюсь при этом. Катя смотрит на нас ледяным взглядом и говорит: проходите. Короче, все обошлось. Наутро Питак рассказал нам удивительную историю. В какой-то момент ему показалось, что все мы уже уехали, а его забыли. Надо идти к метро. А сил нет даже встать. Я, говорит, напряг последние силы, поднялся, пошел-пошел… сел. Снова собрался, поднялся, пошел-пошел… сел. И чувствую, говорит, что никаких последних сил не хватит, чтобы дойти хотя бы до метро. А тут менты идут – три человека (они там по трое ходили). И я думаю: лучше заночую в обезьяннике, чем на площади. И кричу им: менты! Менты! Они услышали, подошли, наклонились. А им: идите на хуй, менты! Думаю, расчет точный. Ну, пнут разок-другой, но все-таки заберут. А они меня аккуратно подняли, развернули на 180% и говорят: вон, видишь там огни? Там метро. Тебе туда. И легонечко подтолкнули. Слава Богу, какой-то панк меня подобрал и взял на буксир до метро.
Вот такие чудеса были в 92-м.
ВТОРОЙ
Родители, которые были насмерть перепуганы моей выходкой в 91-м, объявили мне утром 3-го октября 93-го, когда началась вторая серия, что на этот раз я никуда не пойду. Строго-настрого. Это была пятница, и я отправился в институт на занятия (я уже перевелся на дневное). На Тверской опять было неспокойно, но учебный процесс в институте шел своим чередом. Мы с Чемодановым, как обычно, выпили пива, обсудили происходящее. Но душа моя рвалась в бой. То есть не то чтобы в 93-м или 91-м я был таким уж убежденным демократом (хотя не без убеждений). Участие в столь значительных событиях представлялось мне самодостаточным. Блажен, кто посетил сей мир и получил свою дозу адреналина. На следующий день я стал обзванивать друзей. Однако понимание нашел только у Никитоса. Наверное, Питак с Митяем (по крайней мере, Питак) к тому времени уже уехали в Штаты, а Слону в том году (опять же – если не путаю) точильным диском в кузнечной мастерской почти отрезало ногу, и мы его года два потом не видели. Один Никитос полностью разделял мои чувства и намерения; и вопреки родительской воле, я забил с ним стрелу на «Пушкинской». На этот раз мы двинулись к Моссовету. Толкотня была невообразимая. Мы дрейфовали в толпе, как говно в проруби. Никитос сосал пиво. Рядом с Долгоруким стояли автобусы. Кто-то кричал в магафон: «Мы едем закрывать «Правду»!» (в смысле – приостанавливать деятельность реакционного издания). Я говорю Никитосу: поехали, закроем «Правду». А он: да, давай, только мне поссать надо. Мы договорились, что я жду его у автобуса. Прошло минут десять – автобус завелся, появился отряд казаков с саблями и эполетами. Когда они уже почти заполнили автобус, я понял, что медлить нельзя и ринулся вслед за ними. Какой-то есаул в дверях попытался меня остановить, но я выкрикнул революционный слоган и проскочил в салон. Автобус тронулся. Нас привезли на улицу Правды. Мы вышли, встали в оцепление: казаки в полном обмундировании и где-то между ними я – с хаером почти до пояса и в хайратнике с унитазной цепочкой по периметру. Главный казак пошел внутрь с чем-то вроде ультиматума от Лужкова или от Ельцина. Простояли мы недолго – посол вернулся и объявил об успешном завершении нашей миссии. Мы снова сели в автобус, и нас повезли на Новый Арбат. Пока мы черепашьим ходом проезжали через толпу по направлению к «передовой», нам поставили задачу: сдерживать толпу, пресекать провокаторов. Мы вышли и встали цепью через Новый Арбат (т.е. цепь там, наверное, уже была – мы ее усилили). Толпа за нашими спинами была неприятная, совсем непохожая на толпу 91-го. По преимуществу она состояла из пьяных зевак, были и откровенные провокаторы. Типа: ребята, а хули они тут встали поперек, пошли вперед, разберемся, что там за хуйня. А метрах в ста перед нами стояла жиденькая цепочка ОМОНа со щитами – лицом в нашу сторону. За ними еще метров через двести тарахтели БТРы, а в небе летели трассирующие пули – было похоже на новогодний фейерверк. А вот самое яркое воспоминание того дня. Откуда ни возьмись, справа выехал старикан на велосипеде и неспешно пересек проспект между нашей цепью и цепью ОМОНа. В багажнике его велосипеда лежали овощи: капуста, морковка. На фоне трассирующих пуль он был неотразим.
ЧЕМОДАНОВ
Чемоданов тоже получил свою дозу адреналина – и в первый путч, и во второй. Но только по-чемодановски. В 91-м в день путча кто-то его поил в кафе на Арбате. И вдруг из-за соседнего столика вскочил какой-то бандюк и начал размахивать пистолетом. С большой политикой это никак не было связано – браток, как и Андрей, наверное, о путче ничего не слыхал, просто был пьян.
А в 93-м после того, как мы с Чемодановым попили пива и разошлись (см выше), он пошел со своими (мы тогда с ним были на разных курсах) в рюмочную на Герцена. Они там посидели и пошли все вместе обратно, к «Пушкинской». Но когда шли уже по Тимирязьевскому бульвару, Андрей обнаружил, что забыл свои сигареты, и снова побежал в рюмочную. (Мне кажется, что вся наша юность состояла из вот таких бессмысленных передвижений туда-обратно). Добежав до ТАССа, он решил срезать угол. Там газончик небольшой, на нем раньше ели стояли – теперь нет их. Так вот, он и ломанулся через эти ели. А ТАСС как стратегический объект в связи с событиями был взят под усиленную охрану – перед ним стояли омоновцы в масках и с автоматами. Вылетает на них из елок пьяный Чемоданов, а они - кто на колено, кто за колонну, в общем, приготовились к защите информагентства. Чемоданов говорит, что, как бежал, так и застыл на одной ноге, только плащ развевается. Нервы у омоновцев, к счастью, оказались крепкими.
Как бы то ни было, а Чемоданов два раза в жизни стоял под дулом, и оба раза во время путча.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2004-04-18 02:28 am (UTC)no subject
no subject
Date: 2004-04-18 04:53 am (UTC)но зачем ты затёр запись, которая тут раньше была?
no subject
Date: 2004-04-18 05:46 am (UTC)были возле Останкино в девяносто третьем, пошли по дури... всего-то по 20 лет было. Потом стояли возле Останкино, солдаты начали первыми - выстрелили в женщину с ребенком на руках (ребенка убило сразу, женщина выжила - мне потом сказали, что если бы не дитя, то ее точно убило бы), после чего началась паника. Народ стал разбегаться, кто-то кидал гранаты. Я только тогда поняла, что такое "земля трясется". Так и есть - она трясется!! (не говоря уже о том, что вертится) Потом был крик "казаки", после чего народ вообще ломанулся как стадо слонов, потому как всеми любимые казаки рубали своих же по головам. Вот и все. И все впечатления. Кровь и пустота, в душе, и ничего в стране не изменилось - разве что могилок прибавилось(((( а адреналин можно и в тире растратить на уточек...
no subject
Date: 2004-04-18 11:48 pm (UTC)