![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elesinБожнев не зря назвал свой первый и, возможно, лучший поэтический сборник «Борьба за несуществованье». Вся его жизнь была борьбой, бессмысленной и беспощадной, как русский бунт, прекрасной и яростной, как мир искусства. Борис Божнев (1898 – 1969), эмигрант первой волны, родился в Таллине, жил в Париже и Марселе (даже во время гитлеровской оккупации, хотя его жена Элла Каминер была еврейкой; в 44-м она чудом спаслась от облавы на евреев в Марселе, а сам Божнев – от ареста). Божнев дружил с Сергеем Прокофьевым, в 1923 году доклад о его творчестве делал Мочульский, он пробовал снимать кино с Жаном Кокто, занимался рисованием и коллекционированием – выставку эротических открыток из его собрания префект одного из парижских департаментов запретил посещать полицейским и военнослужащим, а в Марселе он создал музей деревянных ангелов и купидонов...
Божнев почти неизвестен на родине и практически полностью забыт в эмиграции еще при жизни. Прижизненная слава Божнева была не только скандальной, но и недолгой. Однако поэт не сомневался в себе и придумал словосочетание – «эпоха Божнева». Придумал на полном серьезе. Точно так же, как рассылая знакомым изданные кустарным способом (а уже перед войной и, разумеется, после он печатал себя сам – мизерными тиражами) свои поэтические сборники, он на полном серьезе писал им всем примерно следующее: «Если Вам дорога русская поэзия, Вы должны принять эту гениальную поэму (или сборник стихов), а за труды тяжкие гениального автора и чтобы он не умер с голоду и не ночевал под парижксими мостами... и т.д...» А ведь примерно в то же время, только в СССР, жил еще один «чудак», занимавшийся схожими вещами – Николай Глазков, изобретатель Самиздата и Самсебяиздата. Они не очень близки друг другу в чисто поэтическом плане (хотя, кто знает – есть странные и у них сближенья), но как все же переплетаются их судьбы, как удивительно одинаково смотрела (и, отчасти, до сих пор смотрит) на них Россия – что советская, что эмигрантская. Впрочем, Глазкова все же печатали, особенно в конце жизни. Ну так Божнева тоже печатали и он был весьма известен – в ее начале. «Это единственный «мастер» среди молодых парижан, самый опытный и взыскательный у них», – писал Адамович. А Божнев в благодарность говорил об Адамовиче: «Георгий Викторович довольствуется малым, тем малым, который работает в соседнем бистро». Хвалил Божнева и Набоков (тогда еще Сирин), но больше его все же ругали: «геройчик нашего времени» (Яблоновский), «безликая розановщина, писсуарная поэзия» (Зноско-Боровский), даже Адамович, обидевшись, писал (о третьей книге Божнева), что в его стихах царит «невнятица, вызванная нагромождением слишком многозначительных слов». И ведь все они писали о первых сборниках – замеченных публикой и критикой, потом уже общее мнение было таково, что больше «Божневу сказать нечего».
Наверное, здесь есть доля истина – первые сборники действительно наиболее яркие, самые эпатажные, цепляющие. Потом пошли все больше поэмы – хотя и короткие, но часто однообразные, затянутые, впрочем, все равно с удачными строфами и строками. Что же до «розановщины» и «писсуарности», так лишь сейчас нам кажутся почти классическими строки: «Пишу стихи при свете писсуара, / Со смертью близкой все еще хитря, / А под каштаном молодая пара / Идет, на звезды и луну смотря...» Тогда же критиков отпугивали даже такие (приведу стихотворение, кстати посвященное Прокофьеву, целиком, ибо оно – действительно маленький шедевр):
Ноябрьские тюфяки
Перестилаются над нами
Движеньем ледяной руки
Декабрьскими простынями,
И отсыревшие полотна,
Свинцовым отблеском блестя,
Натягиваются неплотно,
Однообразно шелестя...
Что ж, времена изменились, писсуарной поэзии полно (но нет среди них Божнева), розановщина – без кавычек и в самом худшем смысле – безраздельно владеет нами, но может, все-таки и в самом деле грядет в наступившем веке эпоха Божнева...
Примечание 2010 года. Рецензия, для «КО». Вот на что:
Божнев Б. Элегия эллическая: Избранные стихотворения. – Томск: Водолей, 2000.
Конец примечания.
След. глава называется "СКЛОНИЛСЯ У ГРОБА С ГРУСТНОЙ РОЖЕЙ... Олег Григорьев"
Божнев почти неизвестен на родине и практически полностью забыт в эмиграции еще при жизни. Прижизненная слава Божнева была не только скандальной, но и недолгой. Однако поэт не сомневался в себе и придумал словосочетание – «эпоха Божнева». Придумал на полном серьезе. Точно так же, как рассылая знакомым изданные кустарным способом (а уже перед войной и, разумеется, после он печатал себя сам – мизерными тиражами) свои поэтические сборники, он на полном серьезе писал им всем примерно следующее: «Если Вам дорога русская поэзия, Вы должны принять эту гениальную поэму (или сборник стихов), а за труды тяжкие гениального автора и чтобы он не умер с голоду и не ночевал под парижксими мостами... и т.д...» А ведь примерно в то же время, только в СССР, жил еще один «чудак», занимавшийся схожими вещами – Николай Глазков, изобретатель Самиздата и Самсебяиздата. Они не очень близки друг другу в чисто поэтическом плане (хотя, кто знает – есть странные и у них сближенья), но как все же переплетаются их судьбы, как удивительно одинаково смотрела (и, отчасти, до сих пор смотрит) на них Россия – что советская, что эмигрантская. Впрочем, Глазкова все же печатали, особенно в конце жизни. Ну так Божнева тоже печатали и он был весьма известен – в ее начале. «Это единственный «мастер» среди молодых парижан, самый опытный и взыскательный у них», – писал Адамович. А Божнев в благодарность говорил об Адамовиче: «Георгий Викторович довольствуется малым, тем малым, который работает в соседнем бистро». Хвалил Божнева и Набоков (тогда еще Сирин), но больше его все же ругали: «геройчик нашего времени» (Яблоновский), «безликая розановщина, писсуарная поэзия» (Зноско-Боровский), даже Адамович, обидевшись, писал (о третьей книге Божнева), что в его стихах царит «невнятица, вызванная нагромождением слишком многозначительных слов». И ведь все они писали о первых сборниках – замеченных публикой и критикой, потом уже общее мнение было таково, что больше «Божневу сказать нечего».
Наверное, здесь есть доля истина – первые сборники действительно наиболее яркие, самые эпатажные, цепляющие. Потом пошли все больше поэмы – хотя и короткие, но часто однообразные, затянутые, впрочем, все равно с удачными строфами и строками. Что же до «розановщины» и «писсуарности», так лишь сейчас нам кажутся почти классическими строки: «Пишу стихи при свете писсуара, / Со смертью близкой все еще хитря, / А под каштаном молодая пара / Идет, на звезды и луну смотря...» Тогда же критиков отпугивали даже такие (приведу стихотворение, кстати посвященное Прокофьеву, целиком, ибо оно – действительно маленький шедевр):
Ноябрьские тюфяки
Перестилаются над нами
Движеньем ледяной руки
Декабрьскими простынями,
И отсыревшие полотна,
Свинцовым отблеском блестя,
Натягиваются неплотно,
Однообразно шелестя...
Что ж, времена изменились, писсуарной поэзии полно (но нет среди них Божнева), розановщина – без кавычек и в самом худшем смысле – безраздельно владеет нами, но может, все-таки и в самом деле грядет в наступившем веке эпоха Божнева...
Примечание 2010 года. Рецензия, для «КО». Вот на что:
Божнев Б. Элегия эллическая: Избранные стихотворения. – Томск: Водолей, 2000.
Конец примечания.
След. глава называется "СКЛОНИЛСЯ У ГРОБА С ГРУСТНОЙ РОЖЕЙ... Олег Григорьев"
