Как я не стал телезвездой
Dec. 24th, 2006 01:53 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elesinЗвонят мне тут из телевизора. Ну, не из самого, разумеется, телевизора, который с экраном и бабами, а из телефона. Только внутри телефонной трубки как раз те человечки, что обычно сидят в телевизоре.
Вот. Звонят мне тут из телевизора.
– Вы, – спрашивают, – знаменитый поэт Лесин?
– Нет, – говорю, – я однофамилец бывшего министра печати Лесина.
– Да, – задумались телечеловечки, – министр? Не знаем такого. А звучит, конечно, красиво – министерство печали. Но! Вы – знаменитый поэт Лесин. И не отпирайтесь. Нам про вас рассказывали в рюмочной «Второе дыхание», в кафетерии «Аист» и даже на телеканале «Культура». Приезжайте.
– Зачем, – интересуюсь, – подвыпить?
– Ну... Почти. Передачу мы делаем. Очень интересную передачу, телевизионную, на Первом канале. Про всякие отвратительные болезни и язвы. Называется «Малахов плюс еще какая-нибудь сволочь».
– Малахов? Разве он сволочь? Он – известный русский писатель, его даже по телевидению показывают.
– Ну да. Правильно. Но нашу передачу ведет отец писателя Малахова. Малахов-старший. Он тоже не сволочь, а отец писателя. Сволочь – тот, кто к нему приходит. О болезнях калякать.
– То есть, – уточняю, – сволочь в данном конкретном случая – я? Сволочь Лесин.
– Ага, – радуются, – сволочь, гнида, жид и пидарас. Пресловутый алкоголик с повадками убийцы.
– Прелестно, прелестно, – отвечаю польщенно, – вы прямо по адресу. О каких болезнях будет идти речь? Неокантианство, эннурез, атипичная белая горячка или, может, вас интересует, как бороться с тем, чтоб лобковая вошь не заражала венерическими заболеваниями вошь головную, а та, в свою очередь, не переносила бы душевных и духовных болезней своего, гм, хозяина на его, лобковых, вшей?
– Ух, ты! Звучит заманчиво. Но на сей раз речь идет о гиподинамии...
– Гомодинамии? Ненавижу пидоров из клуба «Динамо». И не потому что – милиция, а потому что лучшая команда всех времен и народов по русскому хоккею – красногорский «Зоркий» – проигрывает только клубу «Динамо». И занимает в чемпионате только второе место. А все – сволочь Жеглов! Вы ведб помните знаменитый фильм про «Черную кошку», где Джигарханян говорит Павлу Корчагину: «Мы тебя не больно зарежем. Чик – и ты на небесах». Так вот, банда та существовала в действительности. И все члены ее жили в Крамногорске, работали на заводе (тогда спорт был «любительским») и играли в одной хоккейной команде. В русский, разумеется, хоккей, в хоккей с мячом. Она, правда, вроде тогда не «Зоркий» еще называлась, ну да не важно. Банду изловили, хоккеистов повязали. Прототип Жеглова (не сам же Высоцкий, а настоящий мент, с которого Вайнеры свой роман про «Эру милосердия» и Жеглова-Шарапова писали) был страстный спортсмен и болельщик. И он поставил страшное условие. Ваш город, сказал он, город Красногорск, мало того что фактически является частью города Тушино (до 1961 года Тушино было городом), так еще и банду породил. Из рядов хоккеистов. Итак, отныне, никогда хоккейная команда из города Красногорска не смеет обыгрывать милицейскую команду «Динамо». В противном случае я лично расстреляю всех жителей города Красногорска включая грудных младенцев и местных, красногорских милиционеров. С тех пор «Зоркий», щадя красногорчан, всегда проигрывает «Динамо».
Сказал я свои слова и слышу: из трубки несутся глухие рыдания. Расстрогал, видать, я их.
– А... да... здравствует... «Зоркий»... Но передача не про «Динамо», а про сидячий образ жизни. Вы ведь писатель? Значит, ведете сидячий образ жизни? Как вы лечитесь, как оздоровляетесь?
– Водкой лечусь. Пивом оздоровляюсь. Да и не сидячий у меня образ жизни-то. То вдоль реки Сходни гуляю, то вдоль реки Москвы. То у речки Химки в канаве валяюсь...
– Ну вот, – радуются, – как раз то, что нам и надо. Вы лечитесь купанием и пешими прогулками.
– Не только купанием, но и валянием... – пытаюсь спорить, – но они уже встречу назначают.
– Съемка в воскресенье. Приедет за вами шикарная машина, прямо к дому.
– Я в воскресенье на службе. В смысле, на работе. Я же не православный. У меня выходные пятница и суббота, потому что я мусульманин и еврей.
– Хорошо. Прямо к службе. Увезем вас всего на полтора часа и – снова работайте. Пишите, творите, клевещите.
Договорились. Я, как мудак, помыл голову, надел новые брюки, чистую майку, чистые (!) носки, постриг ногти на правой руке... Именно на правой, потому что она у меня недавно была сломана, и постричь левую еще не в состоянии. Из-за перелома я еще и не бреюсь теперь и похож на Д’Артаньяна (20 лет спустя), а вовсе не на поэта Лимонова, как утверждают злопыхатели. Какой я Лимонов? Не было у меня негров. Была одна негритянка, и то на самом деле и не была вовсе. Но расскажу точнее. Повел меня как-то приятель в посольство Сомали. Бухать. То ли День независимости Сомали, то ли 8 марта, не помню уже. Приходим. Посольство, напоминаю, Сомали. А там – мой друг палестинец, с которым я в Литинституте учился, мой друг армянин, с которым я в Литинституте учился, еще какие-то знакомые ребята (то ли из «Второго дыхания», то ли из «Аиста», а может, и из «Чебуречной» на «Колхозной»), ну и пара-тройка в самом деле... э, афророссиян. Сидят, ругают скинхедов и жидов. Жидов ругают потому что евреев не любят, а скинхедов – потому что скинхеды их не любят еще больше чем еврев. Я тоже активно включился в дискуссию. Дайте, говорю, какой-нибудь особо антисемитской водки. Смерть, говорю, жидам и скинхедам. Дали мне. Я и напился, как свинья. Повели меня на балкон блевать (надо вамсказать, что посольство Сомали в то время располагалось в квартире обычного жилого дома, как сейчас – не знаю), повела какая-то красивая негри... афророссяинка. Ну, я гладил, конечно, пока блевал. Потом меня погрузили в багажник чьего-то автомобиля и отправлили в домой, в Тушино. Так что я не Лимонов.
И вот прихожу я, весь такой не Лимонов, весь чистый, в новых носках, на службу. Жду обещанного кортежа. А мне и говорят: срочно надо обклеветать одну гадину, ну очень срочно, садись, дескать, пиши. Я говорю: не могу, сейчас повезут в телевизор снимать. Прославиться хочу, славы мирской жажду. Ах, ты, говорят, тварь, не будет тебе славы, садись – дрищи клевету на... ну, неважно на кого. А там – телевизор, а тут – рабоать надо, клеветать. А машина с телевидения, прямо из Останкина едет уже, а тут – служба. А они еще и ехидничают: вот и хорошо, мол, что не прославишься. А то уволишься из газеты, будешь про нас гадости писать в стишках или рассказиках. Так я, возражаю чуть не плача, и сейчас могу.... Ну, можешь, говорят, но сейчас ты кто? Чмо подзаборное, а если прославишься, если станешь телезвездой, тебя все уважать станут, прислушиваться. А ты про нас – правду чистую, мы ж не отмоемся.
Сижу я на службе, клевещу в отчаянии, телефоны все отключил – шофер ведь как подъедет позвонить должен был. Да что там! Прямо к окну шикарное авто выруливает. На борту крупно написано: «Зоркий – чемпион», «Малахов плюс Лесин», «Сомали – ура» и еще что-то в том же духе.
Я – под стол. Прячусь. А они из репродуктора: «Лесин, выходи, подлый матрос! У нас есть водка. «Старая Москва». ЛИТРОВАЯ! Как ты любишь».
Батюшки светы, ЛИТРОВАЯ, как я люблю.
Так и не вылез из-под столаю
А самое обидное... Самое обидное... Ну куда я теперь – с чистой головой, носками, майкой? Куда? Бороду, бороду я еще, может, и сбрею, а умище, а красоту куда девать?
Вот. Звонят мне тут из телевизора.
– Вы, – спрашивают, – знаменитый поэт Лесин?
– Нет, – говорю, – я однофамилец бывшего министра печати Лесина.
– Да, – задумались телечеловечки, – министр? Не знаем такого. А звучит, конечно, красиво – министерство печали. Но! Вы – знаменитый поэт Лесин. И не отпирайтесь. Нам про вас рассказывали в рюмочной «Второе дыхание», в кафетерии «Аист» и даже на телеканале «Культура». Приезжайте.
– Зачем, – интересуюсь, – подвыпить?
– Ну... Почти. Передачу мы делаем. Очень интересную передачу, телевизионную, на Первом канале. Про всякие отвратительные болезни и язвы. Называется «Малахов плюс еще какая-нибудь сволочь».
– Малахов? Разве он сволочь? Он – известный русский писатель, его даже по телевидению показывают.
– Ну да. Правильно. Но нашу передачу ведет отец писателя Малахова. Малахов-старший. Он тоже не сволочь, а отец писателя. Сволочь – тот, кто к нему приходит. О болезнях калякать.
– То есть, – уточняю, – сволочь в данном конкретном случая – я? Сволочь Лесин.
– Ага, – радуются, – сволочь, гнида, жид и пидарас. Пресловутый алкоголик с повадками убийцы.
– Прелестно, прелестно, – отвечаю польщенно, – вы прямо по адресу. О каких болезнях будет идти речь? Неокантианство, эннурез, атипичная белая горячка или, может, вас интересует, как бороться с тем, чтоб лобковая вошь не заражала венерическими заболеваниями вошь головную, а та, в свою очередь, не переносила бы душевных и духовных болезней своего, гм, хозяина на его, лобковых, вшей?
– Ух, ты! Звучит заманчиво. Но на сей раз речь идет о гиподинамии...
– Гомодинамии? Ненавижу пидоров из клуба «Динамо». И не потому что – милиция, а потому что лучшая команда всех времен и народов по русскому хоккею – красногорский «Зоркий» – проигрывает только клубу «Динамо». И занимает в чемпионате только второе место. А все – сволочь Жеглов! Вы ведб помните знаменитый фильм про «Черную кошку», где Джигарханян говорит Павлу Корчагину: «Мы тебя не больно зарежем. Чик – и ты на небесах». Так вот, банда та существовала в действительности. И все члены ее жили в Крамногорске, работали на заводе (тогда спорт был «любительским») и играли в одной хоккейной команде. В русский, разумеется, хоккей, в хоккей с мячом. Она, правда, вроде тогда не «Зоркий» еще называлась, ну да не важно. Банду изловили, хоккеистов повязали. Прототип Жеглова (не сам же Высоцкий, а настоящий мент, с которого Вайнеры свой роман про «Эру милосердия» и Жеглова-Шарапова писали) был страстный спортсмен и болельщик. И он поставил страшное условие. Ваш город, сказал он, город Красногорск, мало того что фактически является частью города Тушино (до 1961 года Тушино было городом), так еще и банду породил. Из рядов хоккеистов. Итак, отныне, никогда хоккейная команда из города Красногорска не смеет обыгрывать милицейскую команду «Динамо». В противном случае я лично расстреляю всех жителей города Красногорска включая грудных младенцев и местных, красногорских милиционеров. С тех пор «Зоркий», щадя красногорчан, всегда проигрывает «Динамо».
Сказал я свои слова и слышу: из трубки несутся глухие рыдания. Расстрогал, видать, я их.
– А... да... здравствует... «Зоркий»... Но передача не про «Динамо», а про сидячий образ жизни. Вы ведь писатель? Значит, ведете сидячий образ жизни? Как вы лечитесь, как оздоровляетесь?
– Водкой лечусь. Пивом оздоровляюсь. Да и не сидячий у меня образ жизни-то. То вдоль реки Сходни гуляю, то вдоль реки Москвы. То у речки Химки в канаве валяюсь...
– Ну вот, – радуются, – как раз то, что нам и надо. Вы лечитесь купанием и пешими прогулками.
– Не только купанием, но и валянием... – пытаюсь спорить, – но они уже встречу назначают.
– Съемка в воскресенье. Приедет за вами шикарная машина, прямо к дому.
– Я в воскресенье на службе. В смысле, на работе. Я же не православный. У меня выходные пятница и суббота, потому что я мусульманин и еврей.
– Хорошо. Прямо к службе. Увезем вас всего на полтора часа и – снова работайте. Пишите, творите, клевещите.
Договорились. Я, как мудак, помыл голову, надел новые брюки, чистую майку, чистые (!) носки, постриг ногти на правой руке... Именно на правой, потому что она у меня недавно была сломана, и постричь левую еще не в состоянии. Из-за перелома я еще и не бреюсь теперь и похож на Д’Артаньяна (20 лет спустя), а вовсе не на поэта Лимонова, как утверждают злопыхатели. Какой я Лимонов? Не было у меня негров. Была одна негритянка, и то на самом деле и не была вовсе. Но расскажу точнее. Повел меня как-то приятель в посольство Сомали. Бухать. То ли День независимости Сомали, то ли 8 марта, не помню уже. Приходим. Посольство, напоминаю, Сомали. А там – мой друг палестинец, с которым я в Литинституте учился, мой друг армянин, с которым я в Литинституте учился, еще какие-то знакомые ребята (то ли из «Второго дыхания», то ли из «Аиста», а может, и из «Чебуречной» на «Колхозной»), ну и пара-тройка в самом деле... э, афророссиян. Сидят, ругают скинхедов и жидов. Жидов ругают потому что евреев не любят, а скинхедов – потому что скинхеды их не любят еще больше чем еврев. Я тоже активно включился в дискуссию. Дайте, говорю, какой-нибудь особо антисемитской водки. Смерть, говорю, жидам и скинхедам. Дали мне. Я и напился, как свинья. Повели меня на балкон блевать (надо вамсказать, что посольство Сомали в то время располагалось в квартире обычного жилого дома, как сейчас – не знаю), повела какая-то красивая негри... афророссяинка. Ну, я гладил, конечно, пока блевал. Потом меня погрузили в багажник чьего-то автомобиля и отправлили в домой, в Тушино. Так что я не Лимонов.
И вот прихожу я, весь такой не Лимонов, весь чистый, в новых носках, на службу. Жду обещанного кортежа. А мне и говорят: срочно надо обклеветать одну гадину, ну очень срочно, садись, дескать, пиши. Я говорю: не могу, сейчас повезут в телевизор снимать. Прославиться хочу, славы мирской жажду. Ах, ты, говорят, тварь, не будет тебе славы, садись – дрищи клевету на... ну, неважно на кого. А там – телевизор, а тут – рабоать надо, клеветать. А машина с телевидения, прямо из Останкина едет уже, а тут – служба. А они еще и ехидничают: вот и хорошо, мол, что не прославишься. А то уволишься из газеты, будешь про нас гадости писать в стишках или рассказиках. Так я, возражаю чуть не плача, и сейчас могу.... Ну, можешь, говорят, но сейчас ты кто? Чмо подзаборное, а если прославишься, если станешь телезвездой, тебя все уважать станут, прислушиваться. А ты про нас – правду чистую, мы ж не отмоемся.
Сижу я на службе, клевещу в отчаянии, телефоны все отключил – шофер ведь как подъедет позвонить должен был. Да что там! Прямо к окну шикарное авто выруливает. На борту крупно написано: «Зоркий – чемпион», «Малахов плюс Лесин», «Сомали – ура» и еще что-то в том же духе.
Я – под стол. Прячусь. А они из репродуктора: «Лесин, выходи, подлый матрос! У нас есть водка. «Старая Москва». ЛИТРОВАЯ! Как ты любишь».
Батюшки светы, ЛИТРОВАЯ, как я люблю.
Так и не вылез из-под столаю
А самое обидное... Самое обидное... Ну куда я теперь – с чистой головой, носками, майкой? Куда? Бороду, бороду я еще, может, и сбрею, а умище, а красоту куда девать?
