На дне, или Как Лев Васильевич Пирогов на летучку ходил

[elesin]

Началось все, как всегда, с гупошлепа Вознесенского. Он в отпуск ушел. Уйти-то ушел, да от скуки и трезвости, каждый день на службу захаживал.
- Чего, - спрашивает, - слышно? Не скучно ли вам без меня? Может, поработать что найдете?
- Иди, - кричу, - сволочь, домой. Ты же, гадина, в отпуске. Не маячь здесь своей рожею.
Ну, он погундосит-погундосит и бросит. И идет в казинах взятки проигрывать.
Так все было ровно до тех пор, пока ему на службу не пришлось выходить. Тут он вдруг отдыхать захотел.
- Не могу, говорит, - работать. Умру или зрения с разумом лишусь.
А какого ему, спрашивается, зрения и разума лишаться, если он с двух метров не может спирт “Экстра” от спирта “Люкс” отличить и вообще дурак?
Но делать нечего. Пришлось мне за полчаса до отъезда в Ленинград (корабль, натурально, назывался “Абрамыч”, путевки в подвале Лубянки продавали), на службу бежать, всякую сволочь типа Пирогова-Шаргунова (русский поэт Дмитрий Кузьмин остроумно называет их “опизденевшими”) мобилизовывать.
Шаргунов говорит:
- Я на даче, жену из запоя вывожу: блюю ей между сисек мочой и танцую лезгинку. Завтра, может быть, буду.
А Пирогова я в канаве по мобильному застал. Он спал с проституткой, поэтому готов был хоть куда, лишь бы не ебать русскую женщину.
Приходит, весь томный, подстриженный, в глаза заглядывает:
- А тебе кто больше нравится - Лука или Сатин?
- Мне, - говорю злобно, - больше нравится Пепел.
- Потому что вор?
- Нет. Потому что так называется книга стихов Андрея Белого.
Ничего не сказал Лев Васильевич, только глазами завращал: он Белого лютой ненавистью ненавидит. А все из-за того, что по-настоящему Андрея Белого звали Борис Николаич Бугаев. Ну а раз Борис Николаич, то, рассуждал Пирогов, значит и грабительская приватизация, расстрел Белого дома и все такое.
Налил я Льву Васильевичу водки - чтобы хоть немного в себя пришел и по сторонам не глядел. Ему по сторонам опасно глядеть было - за компьютером Шенкман прятался. Увы, при всей любви к Льву Васильевичу, надо признать, что работник он никакой - гавно работник. Гавна, я бы даже сказал, пирога, извините за каламбур. Вот и приходится звать порой Яна Стивовича Шенкмана, чтоб хоть что-то в газете делалось. А Пирогов и так ни на что не способен, но еще и антисемит: увидет еврея и сразу впадает в спячку, ступор и эпилепсию.
Кричит: “Я - чайка. Я чайка по имени Нина Заречная. Целая стая чаек, и сейчас буду разлетаться”. Ну и разлетается, то есть падает без сил на пол, как амеба какая-нибудь.
Так вот. Шенкмана я от Пирогова спрятал. Говорю:
- Газету мы уже с чисто русскими людьми, отчасти даже скинхедами, сделали. Тебе надо только завтра с утра на летучку общегазетную сходить. Явить, так сказать, лик нашего отдела пред светлые очи руководящего нами высокого начальства.
- А если, - паникует Пирогов, - меня спросят о чем-нибудь?
- Говори, что все будет обязательно, как вы и просили, точно в срок, мы все помним и уже сделали в лучшем виде.
Отправился я на корабль - прямо с бала. Время отплытия уже давно прошло, но корабля все равно еще не было, к тому же когда он подошел, то встал не туда, куда было объявлено, а чуть ли не на самую середину канала имени Москвы. Пассажиров везли туда на лодках и штабелями сбрасывали на палубу. Для меня подобное обращение привычно - так у нас посетителей пивных по вытрезвителям обычно развозят. Так что я спокойно смежил очи и предался речной стихии.
Хрен там! Начали звонить все сто три моих мобильных телефона. И отовсюду два типа воплей: “Где Пирогов? Летучка вовсю идет!” и “Я - Пирогов, почему летучка не начинается?”. Или кто-то из нас всех сошел с ума, - думаю, - или летучка идет в одном месте, а Пирогов сидит в другом. Зная Льва Васильевича, успокаиваю в первую голову его:
- Все в порядке, Лева. Сиди, где сидишь, только никуда не уходи.
Потом звоню руководству: так, мол, и так, ищите Льва Васильевича и, если согласится, ведите его в летучечную...
- А если не согласится?
- Ну...
Так оно и вышло. Нашли его в бутовке, распивающего крепкий чай с какими-то бомжами. В принципе там охранники должны отдыхать, переодеваться, но Пирогов выгнал их, заявив:
- Здесь же сейчас летучка будет. И главный редактор придет, и генеральный директор, и первый заместитель главного редактора, и второй, и все прочие.
После чего налил в стакан кипятку, разбавил спиртом, коньяком и молоком. Молоко - чтобы не опьянеть, пояснил он бомжам, - все же летучка. Откуда бомжи взялись, сейчас сказать трудно, но они всегда вокруг Пирогова крутятся, за их счет он, кстати, и живет.
Заходят в бутовку главный редактор, генеральный директор, первый заместитель главного редактора, второй заместитель и все прочие, глядят с укоризной, а Левушка уже спит. Сморило его, перенервничал.
Провели летучку в ускоренном режиме, без воплей и мордобоя, как обычно, накрыли Пирогова свежей газетою и ушли восвояси - кто лгать, кто клеветать, кто грамматические ошибки в заголовках ошибать.
Ну и, разумеется, теперь Пирогова всегда на летучки зовут. Только он не ходит, потому что якобы, когда проснулся, то не обнаружил в кармане последних ста двадцати тысяч долларов, которые ему любовница сестры брата его жены дала на пиво и конфеты.
На меня он с тех пор не глядит, а Шенкману вообще грозится погромом и обрезанием (причем, по мусульманскому, особо зверскому, обряду). Одно утешает. Я вспомнил, кто мне больше всего в пьесе “На дне” нравится. То ли Барон его звали, то ли Артист - короче, был там ведь и алкоголик. Имени точно не помню или путаю с кем. Главное, что не Лука, не Сатин, и не вор Васька Пепел.