О боже сколько феминисток

О боже сколько феминисток
В соседнем доме завелось
Все время выстрелы и крики
Слышны оттуда, хруст костей
Предсмертный стон и хрип усталый
Осатанелые слова
Брань богохульства дикий хохот
Мольбы несчастных звон стекла
В соседнем доме и не только
Во всех домах куда ни глянь
Куда ни выйди – всюду вопли
Разврат и похоть кровь и смерть
С балконов бешеные кошки
И трупы яростно летят

Да что уж там! В моем подъезде
За каждой дверью грех и дым
И адский рев совокупленья
И толерантности разгул
На мой балкон летят окурки
Остатки плоти и волос
А также вырванные когти
Очки разбитые как жизнь

Я вызвал раз отряд ОМОНа
Они вошли на каблуках
Я ловко скрылся между книжек
И был спасен
Но дикий страх
Он до сих пор меня терзает
Погром в квартире и печаль
Разбитый фаллоимитатор
Вот что осталось от властей
Что защищать меня должны бы
Но не судьба
О горе мне
О боже сколько феминисток
А водки только двести грамм

Природа добра: кровавые страпоны на Дубининской

Пошел покупать шланг для душа. В закуток на Дубининской улице.
- Идите, - говорит мне парняга, - в кассу.
Иду, ищу кассу. Хожу из комнаты в комнату, набрел на какой-то офис. Сидят россияне, играют в компьютерные игры. Причем к компьютерам они, похоже, прикованы. В дальнем углу в высоких черных сапогах и с плеткой сидит бандерша с густыми усами.
- У вас, - спрашиваю, - касса?
- У нас, - хмуро отвечает бандерша.- Только я не касса. Я кассир.
- Или кассирша, - подобострастно соглашаюсь, - если использовать феминитив, как сейчас приятно у ваших.
- Сам ты касса!.. – уже зло говорит феминистка.
Меня она, похоже, не слушает.
- И сам ты феминитив!.. – продолжает, люто ярясь главариха. Оказывается, слушала меня она внимательно. – Я не касса, хотя и сижу за кассой.
- Я вас, глубокоуважаемая Кассир, не называл кассою, - в панике начинаю, заикаясь, оправдываться. – Простите меня. Вас, видимо, другие так называют. Хотя в использованной ими метонимии нет ничего оскорбительного…
При слове «метонимия» все россияне в зале, нехорошо усмехаясь, вынимают свои ятаганы.
- Если они прикованы, - в полном уже ужасе размышляю, - значит, бросаться на меня с холодным оружием не станут. Но что тогда они замыслили?..
- Будем играть в Узбекский Дартс, - поясняет бандерша, поправляя груди.
Я, видимо, думал вслух.
Делаю последнюю попытку оправдаться:
- Метонимия, - срывающимся голосом бормочу, - всего лишь троп. Прием, риторическая фигура. Вот, например, если бородатого человека дружески зовут – Борода…
- Так у меня еще и борода?!. – бандерша взвивается с места, тряся окровавленными страпонами.
Я падаю в обморок. Меня подхватывает местный сисадмин (он тоже россиянин, но, вероятно, из крупного города, где есть хотя бы начальные учебные учреждения).
- Синекдоха, - утешает меня сисадмин Серега Джохарович, - между прочим, частный случай метонимии, но когда кассира называют Кассой…
Бедный Серега Джохарович. Пока его дружно били всем коллективом, я спасся бегством.
Единственное, что меня утешает: а вдруг у него просто такие сексуальные предпочтения? Ну, чтоб его били всем коллективом? Надеюсь, что так.
Добро – страшная сила. Аж жуть.